Мужская доминанта

Одно из основных отличий мужской природы от женской заключается в игровом потенциале мужчины. Харизма, необъяснимое обаяние, мужская привлекательность - называйте, как хотите, только не путайте с инфантильной безответственностью

На протяжении многих веков сильной половине человечества при всей разности и чрезвычайном многообразии мужских типов была присуща как минимум одна характерная черта — врожденная уверенность в том, что универсум человеческих интересов жестко поделен на сугубо мужские и преимущественно женские дела. Так, например, экономика в представлении древнего грека — это не более чем искусство ведения домашнего хозяйства. Частные заботы, домашние нужды, составляющие область экономического, представлялись эллину женским делом. То, что начиналось за порогом дома — судебные тяжбы, государственное управление, война, — традиционно обозначалось общим понятием «политика» и принадлежало ведению мужчины. В последние десятилетия либеральная критика все чаще и настойчивее обрушивается на вышеотмеченный элемент мужской идеологии как на один из краеугольных камней традиции, который и без того так сильно расшатан, что все это уже угрожает целостности самого здания. Мужчина, потерявший здоровую уверенность в своей самобытности, представляет собой «руины» прежнего величия: либо это агрессивный и пошлый самец, презрительно отзывающийся обо всем женском, не замечающий, что оскорбляет этим мать и всю женскую часть своего рода; либо выхолощенный das Mann, рассматривающий свою половую аутентичность как случайную игру природы.

Возможно ли теоретически оправдать традиционный мужской взгляд на женщину? Существует ли различие функций мужского и женского в мире? Как известно, апология «прав женщины» фундирована* идеей равенства полов. Обратные рассуждения построены, как правило, на допущении превосходства мужчины в том или ином отношении. Последние теории ничуть не серьезнее первых и достойны всяческого осмеяния, как и студент, отчисленный за академическую неуспеваемость, разглагольствующий об ограниченности женского ума в присутствии женщины — доктора математических наук. И действительно, разговоры о том, что мужчина превосходит женщину по какому-либо количественному показателю, пора прекращать. Дело в том, что сам подход — измерение мужества и женственности посредством одной и той же шкалы, — по сути, утверждает, что никакого различия между ними нет.

*Фундированный — твердый, устойчивый, закрепленный.

Основанием хоть сколько-нибудь серьезной гендерной теории является аксиома о несоизмеримости полов. Предположим, что мужество и женственность суть качественно различные величины и потому не могут быть измерены посредством одной и той же шкалы и выражены в некой универсальной системе исчислений. Итак, вперед — к качественному осмыслению мужества. Дело в том, что мужество и женственность — это два различных способа отношения к миру. В идеальном смысле мужчина — это ребенок, играющий в бытие. Женщина, будучи по своей природе гораздо серьезнее мужчины, в бытие не играет. Свое существование она переживает как ответственность. Это ее способ отношения к миру. Даже традиционные игры ребенка-девочки (дочки-матери) являются игрой только по форме. Это «игры в ответственность». Со временем игровая форма исчезает, и вчерашняя девочка вместо куклы начинает пеленать уже настоящего младенца. Можно сказать, что все дети играют, но только девочки взрослеют. Для мальчика повзрослеть — означает только изменить масштаб и качественный уровень игры, которая вполне может закончиться подвигом. Всем известно, как зарождался русский флот. Десятиметровый деревянный бот — любимая игрушка молодого Петра и «дедушка русского флота» — до сих пор находится в выстроенном специально для него музее на берегу Плещеева озера. А его атомные внуки, говорят, до сих пор бороздят просторы и глубины Мирового океана. Детские турпоходы Эрнесто Гевары де ла Серны впоследствии приобрели характерный запах кубинской сигары и порохового дыма, и вскоре весь мир с напряженным волнением вслушался в твердую поступь Команданте Че. Почему мы говорим, что мужскому началу наиболее близок именно образ ребенка? Этот образ ранее уже появлялся — впервые в Евангелии: «Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18: 2–3). Впоследствии мы находим его и в философской литературе: «Три превращения духа называю я вам: как дух становится верблюдом, львом верблюд и, наконец, ребенком становится лев». Интересно, что ребенок объявляется высшей ступенью эволюции духа, — он ставится даже превыше льва. Это следовало бы взять на заметку тем, кто считает, будто идея мужества должна выражаться именно в образе благородного сильного и хищного зверя. Почему же мужество превыше и полнее даже храбрости и силы? «Скажите, братья мои, что может сделать ребенок, чего не смог бы даже лев? Почему хищный лев должен стать еще ребенком? Дитя есть невинность и забвение, новое начинание, игра, самокатящееся колесо, начальное движение, святое слово утверждения»*. Итак, где нет «невинности и забвения», игры, там нет и мужества. Первая точка размежевания мужского и женского есть вопрос о цели. Серьезность женщины выражается, в частности, в тотальном целеполагании. Ответственное отношение к миру не терпит игры и уничтожает саму ее возможность именно потому, что на каждом шагу ставит вопрос «зачем?» и каждое действие оценивает с позиции целесообразности. Игра же по сути своей бескорыстна. В самом деле, зачем ребенок строит дом из кубиков? Просто это занятие отвечает некоторым особенностям его внутреннего устроения. Ребенок не может не играть, он заражает окружающих самим духом игры. Именно вопрос: «Зачем все это надо?» — есть тот спазм, который парализует женский ум (своей потенциальной мощностью, возможно, даже превосходящий мужской) и начисто отсекает способность к философствованию и теоретическим наукам. Различие функций мужского и женского определяет характер присутствия мужчины и женщины в науке и философии. Женщина собирает, систематизирует, преподает. Мужчина придумывает, изобретает, сочиняет. Это оказывается возможным благодаря «детской» способности делать все играючи, не анализируя перспектив. Наука начиналась как типичная игра, со своей интригой. Таким образом, доминирование мужского начала в науке и философии представляется скорее закономерностью, нежели случайностью или следствием «шовинистического заговора». Женская «ответственность» простонапросто не смогла бы создать науку. Кроме того, вряд ли женщине было бы интересно всю жизнь заниматься каким-либо делом, не имея гарантий его результативности. Однако наука и философия — это далеко не самые важные функции мужества. Есть коечто несравненно более ценное — то, что никак нельзя уронить.

Ребенок, играющий в бытие, является непосредственным зачинщиком истории. Потому история — мужское пространство. Генетическую связь истории и мужества в первую очередь переживает тот, кто завязывает серьезные отношения с женщиной. Юноша, почувствовав интерес к однокласснице, сначала задается вопросом: «Чего хочет женщина?» С этого момента в нем начинается серия духовных трансформаций — поиск себя. Однако сегодня, увы, этот поиск все чаще заканчивается разочарованием. В мужской среде приходится слышать сетования на некоторую порчу, постигнувшую прекрасную половину: «Женщины потеряли женственность!», «С ними все труднее становится управляться!» Утратив характерное переживание себя как субъекта, мы склонны усматривать причины происходящего вовне и потому забываем, что женщина, как зеркало, лишь отражает того, кто стоит перед ней. Женственность оскудевает по мере истощения в мире мужества. В мире женщина распоряжается предметами и обживает пространство, мужчина больше дорожит событиями и стремится завладеть временем. Закон единства и борьбы противоположностей требует противопоставить женской ответственности игру в бытие. Привлечь к себе женщину может и «повзрослевший мужчина, способный нести ответственность», но всерьез покорить ее способен только «ребенок». Этим, возможно, объясняется странная тяга женщин к революционерам, прочим интересным историческим фигурам и даже бесчувственным философам вроде Иммануила Канта. Так, жена Че Гевары Алейда Марч призналась ему как-то, что, влюбившись, сразу поняла: если она хочет его заполучить, то должна записаться в отряд. Она так и сделала. Он тогда еще удивлялся: такая красавица рвется бродить с ним по горам. Отказавшись от всех государственных постов Кубы, как и от самого кубинского гражданства после победы, Че Гевара стал олицетворением не какой-то конкретной революции, а самой идеи революции, а флажки с его изображением и надписью по-испански: Нasta la victoria siempre! (Всегда до победы!) — выражением чистого революционного духа, не нашедшего еще конкретно-исторической формы. Это напоминание о том вызове, который бросает судьба всякому младенцу мужского пола, сколько бы лет ни прошло от момента его рождения.

*Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Сочинения: В 2 т. М., 1997. Т. II. С. 18.

Сегодня ответить на этот вызов еще более необходимо, чем когда-либо. Дело в том, что ответственное женское начало является естественным противовесом игре в бытие и неизменно спасает мир от слишком расшалившегося ребенка. Однако противовес, если ничем не ограничен, может вообще парализовать всякое движение. Мир не так давно имел возможность убедиться, что чрезмерно усилившееся мужское начало и неуемная воля к истории стремятся уже уничтожить себя самое (нацистская Германия). Женское начало спасло нас от окончательной катастрофы, но какой ценой! Маятник качнулся в обратную сторону, и если в середине XX столетия мир стал опасно мужским, то к исходу века он уже сделался нестерпимо женским. Характерный эпизод, наглядно демонстрирующий суть описываемого конфликта, мне довелось наблюдать на праздновании Дня танкиста в Кубинке, где размещается крупнейший в России музей танков. Мальчик лет семи тянет маму к очередному ангару с техникой: — Пойдем, пойдем! Здесь самые большие! Смотри, как красиво! — Не может оружие быть красивым, — назидательно говорит мама, — оно убивает! Мир проникнут женским страхом войны, его тошнит при виде крови. После Второй мировой войны мир стал напоминать покои больного: поминутно то там, то сям раздается сердитое шиканье и раздраженное требование тишины политкорректности. Всеобщими усилиями сворачивается публичное пространство: нас настойчиво уговаривают покинуть гимнасии и палестры, форумы и Ареопаг, оставить излюбленные площади и портики. Нам настойчиво внушают: «Главней всего погода в доме». Само слово «политика» сделалось ругательным, и новоявленные политики спешат засвидетельствовать, что они «занимаются делом, а не политикой». Повсюду слышен ласково-завораживающий голос сирен, зазывающих нас вернуться «домой». И вот новейшие аргонавты уже послушно плетутся на зов, не понимая еще, что гораздо более счастливой участью для них была бы гибель в опасном походе, в сфере политического, потому что дом — это женское пространство, дом — это экономика, где нельзя уже остаться аргонавтом, а непременно нужно превратиться в эконома, в женин хозяйственный придаток, в «кошелек» или «папика», как с недавних пор женщины именуют между собой своих самоуверенных мужей и любовников. Периодически в мире наступают времена, когда мужчина бывает болен — «сиднем сидит» на той или иной «печи». Исцеление происходит всегда неожиданно и обычно связано с какой-нибудь катастрофой: появлением в лесу Соловья-разбойника, штурмом каких-нибудь казарм на Кубе или началом мировой войны. Женское начало переживает свой антипод как некоторую постоянную опасность. И действительно, мужчина опасен, его игры могут причинить беспокойство. Поэтому современный, преимущественно женский мир всеми силами старается истребить из себя всякие зачатки мужества. Однако в противостоянии двух полярных начал окончательной победы быть не может. Мужество не уничтожимо, и часто то, что в начале жизни является как вызов, на склоне лет приходит уже как упрек. Так, солидный управляющий нефтяной компанией, очередным утром сбривая с щек проступающую было седину, вдруг понимает, что имеется два совершенно различных способа существования: быть и работать.

Ребенок всегда стремится быть — быть защитником справедливости, архитектором Нового Кремля, великим путешественником. При неправильном взрослении модус его существования незаметно теряет элемент миссии, и человек просто начинает работать — начальником ОВД, прорабом на стройке или торговцем-челноком, ходящим «за три моря» в надежде увидеть... какой-нибудь модный и перспективный фасон. Сказанное не стоит понимать как призыв к тотальной праздности. Подлинный аристократизм духа не гнушается никаким трудом. Ему не выносим не сам труд, а существование, полностью отождествленное с выполнением какой-то социальной функции. Так, юноша, искушаемый голосом мужества, чувствуя какую-то иную возможность в самой абсурдности вопроса «кем работал Сократ? Че Гевара? Пересвет?», до поры до времени прибегает к положительной праздности, потому что невозможно сделаться «мерчандайзером в клининговой компании», не сломав в себе предварительно самого духа мужества — духа, который стремится быть, то есть царствовать, пусть даже в качестве рядового солдата или монастырского трудника. В церковной среде встречаются вполне трудоспособные и неленивые мужчины, проводящие жизнь в странствиях из монастыря в монастырь. У кого-то они вызывают презрение. В этой мещанофобии и произрастающей из нее положительной праздности можно разглядеть первые признаки возрождения подлинного мужества, которое должно наконец прийти на смену той «турецкой болезни», которая выражается в аффектах самца и только по неведению принимается за мужество. Это не может не радовать, ибо мир, лишенный мужества, скучен и не имеет символического измерения. Ритуалы и музыка в нем не процветают. Женщины и экономы могут, конечно, при известном усилии достичь богатства и процветания, но никогда им не удастся, подражая Платону, спроектировать идеальное государство и построить свою Атлантиду. Их время — это бесконечная вереница похожих друг на друга «дней сурка». Женский мир — это мир без легенд. Потому мужская история должна продолжаться.

Сергей Мазаев, выпускник философского факультета