Мера как принцип жизни

Протоиерей Владислав СВЕШНИКОВ

Господь говорит: «Какою мерою мерите, такою отмерено будет вам» (Мк.4, 24). Нравственный смысл этих слов вполне понятен по принципу и закону справедливости. Кроме простого понимания справедливости, на котором можно было бы и не останавливаться (потому что оно понятно даже младенцам и нужно быть нравственным уродом, чтобы опускаться ниже этого смысла и понимания), здесь есть нечто большее, чем указание на этот закон, действующий в нравственном мире. Здесь говорится о том, что такого же рода мера, которую применял человек в своем нравственном бытии, будет осуществлена и в мире Небесном.

Это не вполне понятно, потому что кажется, что одни меры действуют в условиях искаженной человеческой реальности и иные меры действуют в мире Божественной правды. Понять это можно, только услышав в этом призыве не допускать в нравственной жизни низкой меры измерения, не считать других людей низкими, недостойными в каком бы то ни было отношении, не унижать их тем самым, потому что в этой мере есть глубокая несправедливость.

В Царствии Божием, разумеется, не может быть унижения; там действует иной принцип: «Унижающий себя (здесь), возвысится (там)». Такое унижение себя не может быть просто теоретическим либо эмоционально чувственным. Оно также не может быть осуществлено через сравнение себя с иными людьми. Слова апостола Павла: «Иисус пришел на землю грешников спасти, от них же первый есть аз» (1 Тим. 1, 15) — говорятся им не в порядке педагогики — как мы должны о себе думать; и тем более не в порядке театрально-лицемерного, дешевого уничижения, за которым нет ничего реального. Такое актерское лицемерие легко проверить; достаточно человеку, говорящему: «Я самый плохой», сказать: «Да, ты самый плохой, да, ты мерзавец, да, ты дурак», как тут же вся гниль полезет из его души и от его атрибутного лицемерного театра не останется ничего — как шарик, плохо надутый, тут же и сдуется.

Апостол Павел говорил: «от них же первый есмь аз» потому, что он так и видел, но это видение было реальным не через сравнение себя с другими людьми, потому что он понимал величие своего дела, не мог не переживать смысл апостольского служения. Он сравнивал себя не с другими людьми, а сопоставлял свои плоды с теми дарами, которые ему были даны, и по отношению к этим дарам, видя свое несоответствие, он мог судить себя как первого грешника. Эта покаянная правда не оставляет возможности для псевдонравственных подходов для того, чтобы совершать в любую меру суд над любым человеком. Таким образом, возвышающий себя за счет других оказывается в глубокой неправде неверного измерения и становится подверженным суду: «Возвышающий себя, унизится».

Таких пониманий довольно много открывается в Евангелии, и в этом можно видеть осуществление закономерности гораздо более общего порядка, закономерности меры, которая хорошо была известна и до христианства и считалась одной из высших добродетелей в мире античном, например, у стоиков. Мера, которая, в частности, в нравственной жизни применялась как умеренность, есть общий принцип понимания и переживания мира и самого себя. Этот принцип открывается как некое идеальное знание и в человеческой жизни осуществляется лишь как понимание меры. Люди современного мира, включая людей христианского сознания, вообще перестали, очевидно в силу всяческого рода неумеренностей, понимать этот принцип как действующий.

Даже в культурном творчестве понятие меры, которое хорошо было известно художникам прежних веков, практически исчезло под напором безмерной чувствительности и чувственности. Переживание цельности человеческого бытия, которое не может быть без знания и стремления к мере, вообще исчезло как норма жизни. Понятие меры есть для христианского сознания сравнительно невысокий принцип.

В конечном итоге этот принцип в нравственном отношении как раз и открывается как принцип справедливости, а справедливость в мире Христовом хотя и является закономерностью действующей и важной, но, безусловно, преодолевается необходимостью применения закономерности гораздо более высокой, закономерности любви и тем самым закономерности чуда, потому любовь в ее совершенном воплощении есть всегда чудо; и высшее из чудес в этом отношении — преодоление смерти силою любви Христом на Кресте. И всякая иная любовь есть в главном отношении всегда любовь крестная, сильно превышающая закон меры, закон умеренности и справедливости. Любовь, которая не жалеет себя, не ищет своего.

Любовь применяется и как мера, но лишь в силу строительства души, необходимости выстраивания души собственной и ближних. Потому что любовь не может быть хаотичной. И чудо Божественной любви, и чудо подобной ей любви человеческой преодолевает любой хаос, включая хаос неизбежной смерти. Именно ради того, чтобы преодолеть несоразмерность хаоса смерти, и является Христос, являя высшую закономерность, не поддающуюся рассудку, — закономерность чуда, закономерность любви, закономерность жизни! Таково свойство Божества, и это свойство Он открывает людям, чтобы они хотя и знали меру, но преодолевали закономерность низшего порядка, закономерность справедливости мерой и закономерностью безмерно более высокого порядка — закономерностью чуда и любви.

Для многих современных людей словосочетание «необходимые потребности» интерпретируется в смысле, довольно далеком от прямого значения слов. Когда говорят: «Мне это необходимо» — за этим стоит совсем другое: «Мне этого очень хочется». Когда дело касается житейских потребностей, речь идет, по сути, не о необходимостях, а об излишествах. Когда делается что-то необходимое, молитва может продолжаться, а когда душа занята излишествами, то в кажущиеся «необходимости» включается и душа и становится чрезмерно озабоченной.

И тогда слова Спасителя — «довольно для каждого дня его заботы» — становятся для многих незначимой и невозможной теорией, так же как напоминание о птицах небесных и о полевых лилиях, о том, что заботиться прежде всего надо о царствии Божием и о правде его. Этого многие не понимают, и именно потому, что душа занята излишествами; а где заботы об излишествах, там не только о непрестанной молитве говорить не приходится, но едва ли возможно говорить о малом правиле, ибо мысли разбегаются. А молитва с разбегающимися, парящими (как выражается епископ Игнатий) мыслями — это почти и не молитва.